На пути к переломному декабрю. Часть 7

И крепость городом окрепшим на склонах встанет на века

ТираспольИнтересно, что и самому генерал-майору Черемисинову не очень-то доверяли в штабе армии. Черемисинов, однако, по материалам расследования отправил в Тирасполь на имя Сабанеева письмо, где сообщал: «Раевский (...) наставлением своим, кажется, внушил солдатам то, чего бы им знать не следовало. Но, как обстоятельство сие требует подтверждения, то я употреблю все способы таковую заразу вывесть наружу. Я бы желал, чтобы Раевского в полк не присылали, а лучше и совсем из корпуса выгнать (...) Орлов человека сего ласкает, держит у себя и чрез то поощряет действие вольнодумства в других и пр.» Сабанеев в раздумье: что делать? Дальше скрывать вольнодумство уже нельзя. Нужно принимать меры. Из Тирасполя письмо Черемисинова отправляется в Тульчин с припиской Сабанеева: «Из письма Черемисинова усмотрите, почтеннейший товарищ, что Черемисинов со мною откровенен и, конечно, не вольнодумец и не партизан мерзавца Раевского».

Как видно, он пытается выгородить близкого к нему генерала, отдав уже на расправу майора Раевского.

В январе 1822 года был отправлен в отпуск генерал-майор Михаил Федорович Орлов, которого уже больше не допустят к командованию дивизией, а семнадцать последних лет своей жизни племянник екатерининского фаворита Григория Орлова проведет не только в опале, но и под надзором. Раевский остался без защиты.

10 января Сабанеев сообщал Киселеву: «Удостоверюсь в истине и, если то не ложно, арестую Раевского и отправлю в Тирасполь. (...) Во вторник (10-го) намерен выехать в Бессарабию, хотя чрез силу, ибо обстоятельство сие возвратило мне, кажется, припадки прошедшей болезни моей. Дай Бог для меня, чтобы я ошибся. Но если дойдет до Государя – какого будет он обо мне мнения? (...) Объеду все полки 16- й дивизии и, сколько умею, постараюсь внушить обязанности начальникам и подчиненным».

Выехав из Тирасполя, генерал направился в Кишинев, где остановился у наместника Бессарабской области генерал-лейтенанта Ивана Никитича Инзова. 15 января на обеде у Инзова Сабанееву впервые был представлен опальный поэт Александр Пушкин. Взаимоотношения у них, по всей видимости, не сложились. Так как 20 января 1822 года Сабанеев доносил Киселеву: «В кишиневской шайке, кроме известных Вам лиц, никого нет, но какую цель имеет сия шайка, еще не знаю. Пушкин, щенок, всем известный, во всем городе прославляет меня карбонарием и выставляет виною всех неустройств. Конечно, не без намерения, и я полагаю органом той же шайки». Получился парадокс. Сабанеев едет из Тирасполя в Бессарабию выявлять и подавлять крамолу, а его выставляют карбонарием – революционером. Больше уязвить генерала было невозможно. У Сабанеева с Инзовым состоялся серьезный разговор, который невольно подслушал Пушкин. О том, как развивались дальше события, вспоминал позже сам Раевский: «1822 года февраля 5-го в 9 часов пополудни кто-то постучался у моих дверей. Арнаут, который стоял в безмолвии передо мною, вышел встретить или узнать, кто пришел. Я курил трубку, лежа на диване.

- Здравствуй, душа моя! – сказал мне, войдя весьма торопливо, и изменившимся голосом, Александр Сергеевич Пушкин.

- Здравствуй, что нового?

- Новости есть, но дурные. Вот почему я прибежал к тебе.

- Доброго я ничего ожидать не могу... но что такое?

- Вот что! Сабанеев сейчас уехал от генерала. Дело шло о тебе. Я не охотник подслушивать, но, слыша твое имя, часто повторяемое, признаюсь, согрешил: приложил ухо. Сабанеев утверждал, что тебя непременно надо арестовать; наш Инзушко, ты знаешь, как он тебя любит, отстаивал тебя горою. Долго еще продолжался разговор, я много недослышал, но из ПОСледних слов Сабанеева ясно уразумел, что ему приказано, что ничего открыть нельзя, пока ты не арестован.

- Спасибо,- сказал я Пушкину,- я этого почти ожидал! Но арестовать штаб-офицера но одним подозрениям – отзывается какой- то турецкой расправой. Впрочем, что будет, то будет».

Читать далее