На пути к переломному декабрю. Часть 8

И крепость городом окрепшим на склонах встанет на века

ТираспольРаевский загрустил, перспектива была нерадостной. Он просил погадать на себя знакомую француженку-гадалку. Та его не успокоила, и он вынужден был потом записать: «Пики падали на моего короля. Кончилось на том, что мне предстояли чрезвычайные огорчения, несчастная дорога и неизвестная отдаленная будущность.(...) Возвратясь домой, я лег и уснул покойно. Я встал рано поутру, приказал затопить печь. Перебрал наскоро все свои бумаги и все, что нашел излишним, сжег. (...) Дрожки остановились у моих дверей. Я не успел взглянуть в окно, а адъютант генерала Сабанеева, гвардии подполковник Радич, был уже в моей комнате. «Генерал просил вас к себе», – сказал он мне вместо доброго утра. – «Хорошо, я буду!» – «Но, может быть, у вас дрожек нету, он прислал дрожки». – «Очень хорошо. Я оденусь». Я приказал арнауту подать трубку и позвать человека одеваться. Разговаривать с адъютантом о генерале было бы неуместно, хотя Радич был человек простой и добросовестный. Я оделся, сел с ним вместе на дрожки и поехал. Этот роковой час 12-й решил участь всей остальной жизни моей. Мне был 27-й год».

Что же это за роковой час для Раевского?

На первом допросе Сабанеев спросил Раевского, верно ли, что он говорил юнкерам: «Я не боюсь Сабанеева!»

Вопрос оскорбил гордого Раевского, врать он не любил, слов не помнил сих и ответил честно:

Я... не помню, но если Ваше Превосходительство требуете, чтоб я Вас боялся, то извините меня, если я скажу, что бояться кого-либо считаю низостью.

Генерал вспылил:

– Не боитесь? Но как вы смели говорить юнкерам?..

Раевского покоробил тон разговора, и он спокойно возразил:

– Ваше Превосходительство! Позвольте Вам напомнить, что Вы не имеете права кричать на меня... Я еще не осужденный арестант.

Возможно этих последних слов майору и не надо было говорить. Генерал сорвался:

– Вы? Вы? Вы преступник!

Раевский схватился за шпагу, но опомнился и, вынув ее из ножен, протянул Сабанееву:

– Если я преступник, Вы должны доказать это, носить шпагу после бесчестного определения Вашего и оскорбления я не могу.

Генерал взбешен. Он хватает шпагу и кричит: «Тройку лошадей, отправить его в крепость Тираспольскую!» Но Раевский уже успокоился и заявляет, что он болен и не может ехать. Дивизионный доктор Шуллер, знакомый Раевского, подтвердил его болезнь. Но отправка Раевского в Тираспольскую крепость не сорвалась, а лишь была отложена на неделю.

Раевский не знал еще. что перехвачено Сабанеевым его письмо к командиру 32-го Егерского полка полковнику Непенину, где он писал: «Спешу Вас уведомить обо всем, здесь происходящем, кратко и ясно, когда прочтете, предайте письмо огню (...) Сабанеев велел приказы Орлова сжечь и возобновить жестокость и побои (...) Между тем, подлец Сущов (...) подстрекаемый адъютантом Сабанеева, украл у меня какие-то бумаги, письма (...) написал на меня донос, и все это отдано в руки Сабанеева: еще дело не открыто, в чем это все состоит. Однако Сабанеев тотчас взял из нашей лицеи этого подлеца и отослал его в Тирасполь под свое крыло (...) Сущов, мерзавец, за мое добро славно заплатил!»

6 февраля, в день ссоры с генералом, Раевский вернулся домой и увидел, что все бумаги были изъяты и опечатаны. Среди них оказались записки «О солдате», «Рассуждения о рабстве крестьян».

После этого к дверям майора был приставлен двойной караул. Раевский вспомнил, что у него на верхней полке стояла «Зеленая книга – Статут Общества Союза общественного благоденствия», и в ней четыре расписки принятых Охотниковым членов общества, и маленькая брошюра «Воззвание к сынам севера». При обыске эти документы не были найдены. Владимир Федосеевич тут же их сжег. Раевский вспомнил последнюю встречу с Пушкиным.

Расстались они немного странно. Александр Сергеевич хотел обнять друга, но тот уклонился от объятий, пожал руку и сказал: «Я не гречанка» имея, видимо, в виду стихи Пушкина.

Читать далее