Мы наш, мы новый мир построим. Часть 12

Ветер кровавых бурь

ТираспольВ мае в культурной жизни Тирасполя произошло одно интересное событие – в городе было открыто отделение «Югроста». На его открытие приезжал заведующий Южным бюро Российского телеграфного агентства «Югроста» известный поэт-акмеист, друг Гумилева, родной брат знаменитого украинского художника Георгия Нарбута – Владимир Нарбут, которого Валентин Катаев в своей нашумевшей книге «Алмазный мой венец» вывел в образе колченогого. Владимир Иванович Нарбут родился в 1888 году на хуторе Нарбутовке Глуховского уезда Черниговской губернии в старинной, но обедневшей дворянской семье. В Петербург братья Георгий и Владимир после окончания гимназии уехали тайком для учебы в университете. Здесь к Георгию пришла слава художника, а Владимир уже в 1910 году выпустил практически целое избранное. Книга была необычна по своему составу. В столичные салоны с изысканными духами и туманами ворвался сельский разбойник. В мировой литературе к учителям Нарбута можно отнести Бодлера. В годы гражданской войны Нарбут воевал на стороне красных и 15 мая 1920 года прибыл в Одессу и был назначен директором бюро украинского отделения Российского телеграфного агентства (ОДУКРОСТА). Здесь он выпускал газеты, первый пролетарский сатирический журнал, собирал молодые литературные силы, среди которых были Э. Багрицкий, В. Катаев, Ю. Олеша и другие. Приехав в мае в Тирасполь, Нарбут потом неоднократно бывал в городе. В Тирасполе в 1920 году он написал стихотворение «Октябрь», которое открывало его поэтическую книгу «Советская земля», вышедшую в 1921 году в Харькове. Вот оно:

Октябрь Неровный ветер страшен песней,
Звенящей в синее стекло.
Куда брести, Октябрь, тебе с ней,
Коль небо кровью затекло?

Сутулый и подслеповатый,
Дорогу щупая клюкой,
Какой зажмешь ты рану ватой,
Водой опрыскаешь какой?

В шинелях – вши, а в сердце – вера.
Ухабами качает путь.
Не от штыка – от револьвера
В пути погибнуть: как-нибудь.

Но страшен ветер, что в окошко
Поет протяжно и звенит,
И не мигая глазом, кошка
Ворочает пустой зенит.

Очки поправив аккуратно
И аккуратно сгладив прядь,
Вздохнув над тем, что безвозвратно
Ушло, что надо потерять,

Ты сажу вдруг стряхнул дремоты
С припухших красноватых век,
И (Зингер злится!) – пулеметы
Иглой затрагивает век.

В дыму померкло: «Мира! – «Хлеба»,
Дни распахнулись – два крыла.
И радость радугу в полнеба.
Как кровь тугую, подняла.

Что стало с песней безголосой,
Звеневшей в мерзлое стекло?
Бубнят грудастые матросы,
Что весело-развесело.

И пестует, пятью мечами
Пронзая дряхлый Вифлеем,
Звезды струящееся пламя
Ребенка перед миром всем.

И старика, за возмужалым
За мудрым, да единым – ты
Бредешь с Интернационалом,
Крутя пожухлые листы.

Семнадцатый!.. Но догорели
В апреле трели соловья.
Прислушался: Не в октябре ли
Звучат весенние свирели ликующего бытия?

Перебирает литральеза,
Чеканя, четки все быстрей;
Взлетев, упала марсельеза;
И из бетона и железа,
Над миром, гимн, греми и пей!

Интернационал! Как узко, как узко,
Как узко сердцу под ребром,
Когда напружен каждый мускул
Тяжелострунным Октябрем!

Горячей кровью жилы-струны
Поют и будут петь вовек,
Пока под радугой коммуны
Возносит молот человек.

Октябрь. Октябрь!
Какая память,
Над алым годом ворожа,
Тебя посмеет не обрамить
Протуберанцем мятежа?

Какая кровь, ползя по жилам,
Не превратится вдруг в вино,
Чтоб ветеранам-старожилам
Напомнить о зиме иной?

О той зиме, когда метели
Летели в розовом трико,
Когда сугробные недели
Мелькали так легко-легко;

О той зиме, когда из фабрик
Преображенный люд валил,
И плыл Октябрь (а не октябрик!) –
Распятием орлиных крыл...

Ты был Октябрь. И разве в стуже
Твоей не чуялась сирень?
И даже был картуз твой, друже,
Приплюснут лихо набекрень.

Читать далее